Усадьба Прямухино

Примерно в 30 км от Торжка, на берегу реки Осуги, есть еще одна усадьба, связанная с именем Николая Львова. Это дворянское гнездо, принадлежавшее с конца XVIII века семье Бакуниных, с которыми архитектор состоял в тесной дружбе. Уже на въезде в небольшое село Прямухино внезапно открывается вид на постройку абсолютно «римского» масштаба и облика — величественный Троицкий храм, задуманный хозяином усадьбы как семейная усыпальница. На данный момент это самая сохранная постройка из всех входивших в ансамбль усадьбы. Известно, что на этом месте находилась более ранняя церковь, но к началу XIX века она обветшала, и в 1806 году было подано прошение о строительстве нового храма, которое завершилось к 1826 году. Правда, отделка и роспись растянулись еще на 10 лет в связи с финансовым положением семьи и болезнью хозяина — храм был освящен только в 1836 году¹. Николая Львова к этому моменту уже давно не было в живых, однако «палладианский дух» постройки невольно заставляет задуматься о его влиянии на этот проект.

Храм имеет довольно необычную структуру, что может быть связано в том числе с заложенной в нем погребальной и мемориальной функцией. Церковь возведена на высоком подклете, в котором находился нижний теплый храм, а снаружи, у южной стены храма, находился кирпичный семейный склеп. Чтобы компенсировать перепады ландшафта и сделать подход к церкви более удобным и заметным, был частично разобран «магазин» — каменный склад, находившийся рядом со старой церковью. На его подвалах был возведен мощный пандус, ведущий напрямую в верхнюю церковь. «Невысокий дернистый перед церковью холм виду не испортит, а подвалы сохранены будут» — отмечает А.М. Бакунин в своих записях². Грубая кладка «субструкций» пандуса из необработанных крупных валунов напоминает львовские мосты в усадьбах Василево и Митино, а также кузницы в Никольском и Митине. Этот мотив «античной руины» — один из наиболее популярных в планировке пейзажных парков.

Частично скрытый от зрителя нижний храм был освещен во имя Покрова Пресвятой Богородицы. Вход в него осуществлялся под мостом пандуса. Ниши и термальные окна в подклете создают двойной эффект. С одной стороны, они облегчают цокольную часть и делают верхний храм почти парящим, невесомым. Однако при близком рассмотрении «обман» раскрывается — ощущается высота и «римская» монументальность массивных арок. Очевидно, что такая необычная структура храма объясняется не только назначением, но и учетом визуального впечатления, которое должна производить постройка в контексте всего парка. На расстоянии, когда нижняя часть оказывается скрытой ландшафтом, церковь кажется достаточно легкой, вблизи же она выглядит величественной и очень масштабной.

В плане храм представляет собой крест, рукава которого расходятся от центрального квадрата. Над ним возвышается кубический объем, «четверик», выполняющий роль барабана для купола. Подобная структура могла вызывать ассоциации с погребальной архитектурой (в частности, с мавзолеем Галлы Плацидии в Равенне), к которой архитекторы XVIII века нередко обращались, в том числе для создания мемориальных построек. Наиболее близкий пример — мавзолей графа А.Д. Ланского (церковь Казанской Божией Матери) на кладбище в Пушкине, — памятник, приписываемый Джакомо Кваренги.

Однако эта форма активно использовалась мастерами эпохи Возрождения для создания и иных архитектурных типологий и иного визуального эффекта. Планировку в форме греческого креста, с равномерно выступающими рукавами, имеют, в частности, построенная Антонио да Сангалло Старшим церковь Сан-Бьяджо в Монтепульчано (1518–1544 Тоскана) и церковь Санта-Мария-делле-Карчере в Прато (1484–1495) Джулиано да Сангало. Оба храма также имеют двухъярусную структуру и купол, возвышающийся на кубическом объеме. Правда, в обоих случаях присутствует и барабан. С подобными постройками Николай Львов, очевидно, был знаком благодаря своему итальянскому путешествию и обращался к ним в том числе для храмовой архитектуры, в частности, в проекте т.н. Ананьинской церкви (не позднее 1783 г.), который не был осуществлен.

Ясной и простой планировке Троицкого храма вторит скупость ордерных форм, выделяющихся на гладкой поверхности стен, — характерная черта строгого классицизма. Все фасады храма имеют собственные четырехколонные портики. Они отличаются довольно большой глубиной, что позволяет визуально «вытянуть» рукава креста, сохранив при этом более цельное внутреннее пространство. При этом портики оформлены в виде своеобразных пропилей, парадных ворот, с расширенным центральным интерколумнем i и разорванным антаблементом i над ним. Это решение встречается и в постройках Андреа Палладио — «расступающиеся» пары колонн украшают фасады виллы Барбаро в Мазере (1558–1560) и церкви Санта-Мария-Нова в Виченце (1590).

Другим типичным элементом как для Львова, так и для итальянских, в первую очередь венецианских, архитекторов эпохи Возрождения, являются термальные окна. В Троицкой церкви в Прямухине они расположены по четырем сторонам «четверика». Их можно видеть и в упомянутом выше мавзолее Ланского, и в храмовой архитектуре Львова — Борисоглебском соборе в Торжке, Владимирской церкови в Горницах, в церкви Казанской Божией Матери в Арпачёве и др.), а также в частных проектах, в том числе в усадебном доме в Знаменском-Райке. Параллели с частными домами не кажутся случайными — верхняя церковь в Прямухине своим обликом вызывает подобные ассоциации. Компактная, тяготеющая к квадрату планировка, фасады, оформленные со всех сторон портиками с фронтонами и дорическими колоннами, квадратный объем над средокрестием — все это очень знакомые приемы, использованные впервые мастерами эпохи Возрождения именно для жилой, усадебной архитектуры. Главным источником вдохновения, очевидно, послужила «Вилла Ротонда» Андреа Палладио близ Виченцы, которая оказала влияние на многочисленные постройки эпохи классицизма. Однако церковь в Прямухине отличается более высокой, вытянутой центральной частью — куполом, опирающимся не на низкий барабан, как в вилле Палладио, но на кубический объем.

Интересным и более близким по времени примером является Чизик Хаус, построенный лордом Бёрлингтоном и архитектором Уильямом Кентом в предместье Лондона в 1720-е годы. В этой вилле купол возвышается на октагональном барабане с термальными окнами по двум сторонам, что делает ее пропорции более близкими к прямухинской церкви.Чизик Хаус дает интересный пример схожей с Троицким храмом внутренней планировки, когда по четырем сторонам центрального пространства размещаются компартименты овальной и прямоугольной формы.

Интерьер верхнего храма Троицкой церкви, куда нам в этом году удалось попасть впервые, поразил нас своим масштабом — снаружи он выглядит более компактным и «граненым», его выразительность строится на сочетании кубических форм. Внутри же центральный квадрат превращается почти в ротонду за счет скошенных углов пилонов (такое решение мы уже видели во храме в Арпачёве). Крестообразная структура прямухинской церкви здесь практически не считывается, в том числе за счет игры с разными формами помещений, окружающих центральное пространство. Интерьер выглядит легким и свободным и в то же время просторным и монументальным. Осеняющий его купол кажется парящим за счет того, что углы поддерживающего его четверика скрыты карнизом. Термальные окна наполняют подкупольное пространство большим количеством света. Ромбовидные, украшенные цветочным орнаментом кессоны купола уменьшаются по мере удаления от зрителя и закручиваются по спирали. Благодаря этому купол кажется больше, чем он есть на самом деле, орнамент наполняет его пространство невероятной «головокружительной» динамикой.

Если верхняя часть храма выглядит строго, классично, то нижняя, — напротив более живописна. Она воспринимается как мощный и устойчивый цоколь, визуально усиленный мотивом римской арки в крупных термальных окнах. Их грубый руст создает эффект более брутальной архитектуры, напоминающей античную руину. Родовой склеп находился с южной стороны храма. Он был разрушен в советское время. Сейчас здесь установлены мемориальные доски в память о захороненных членах семьи Бакуниных, чьи могилы были утрачены. На одной из них упоминается имя Анны Петровны Керн, которая по завещанию должна была здесь упокоиться рядом со вторым супругом, Александром Васильевичем Виноградским. Оба были родственниками Бакуниным, Анна Керн — по линии отца и матери. Однако дождливая погода и разлив рек не позволили траурному кортежу добраться до усадьбы, поэтому сын Анны Петровны принял решение захоронить ее на погосте Прутня, на семейном кладбище дальних родственников Львовых недалеко от Торжка. На восточной стороне, в нише под алтарем, находилось место погребения строителя усадьбы А.М. Бакунина и его дочери Любови.

Напротив входа в церковь сохранилась многоярусная колокольня, которая была построена позднее, в 1907 году. Известно, что Александр Бакунин и сам планировал строительство колокольни, но к нему так и не приступили, что могло быть связано с финансовыми трудностями. Пользовались старой, деревянной колокольней, расположенной у дома.

Об истории семьи Бакуниных и их усадьбы мы многое узнали в музее дворянского рода Бакуниных, расположенном на её территории. Этот музей, скромно ютится в здании действующей школы, построенной в советские времена, его можно не заметить в давно заросшем усадебном парке. Чудесную экскурсию нам провела главный хранитель музея Марина Юрьевна Черненок, погрузив нас в непростую историю знаменитого дворянского рода, судеб его представителей и их имения.

Мы узнали, что усадьба некогда принадлежала крупным местным землевладельцам Шишковым, у которых в 1779 г. ее выкупил Михаил Васильевич Бакунин. Он владел усадьбой около 20 лет. Необходимость сделать поместье экономически выгодным требовала строительства хозяйственных помещений разного назначения — погреба, мельницы, конюшни, гумна. Они стали органичной частью живописной структуры парка в английском стиле, который, очевидно, пользовался особой любовью всех членов семьи. Известно, что в семье сложилась традиция привозить для парка необычные растения, а также самостоятельно высаживать деревья. Самым знаменитым был так называемый «дуб декабристов», который в 1816 году здесь посадили братья Муравьевы — Александр, Николай и Михаил. К сожалению, этот гигант, окружность которого достигала почти 5 метров, а высота — 30, был повержен ударом молнии в 1989 году и не сохранился до наших дней.

Усадьба в целом стала местом притяжения деятелей общественной и культурной жизни России XVII–XX вв. Здесь бывали Г.Р. Державин, В.Л. Боровиковский, В.Г. Белинский, И.С. Тургенсв, Н.Н. Ге, В.А. Соллогуб, Н.А. Львов, В.В. Капнист, В.П. Боткин, Л.Н.Толстой, А.П. Керн, В.А. Фаворский, Г.В. Вернадский, А.А. Корнилов и многие другие.

Такая активная жизнь усадьбы была связана, в первую очередь, с ее следующим хозяином, Александром Михайловичем Бакуниным — поэтом, отцом революционера Михаила Бакунина. Он, как и многие представители этого семейства, служил в Коллегии иностранных дел и в 1781 году был отправлен на службу при посольстве в Турин. В Италии он поступил на философский факультет Падуанского университета, который окончил и в 1789 году, получив звание доктора философии и членство в Туринской академии. В Италии А.М. Бакунин познакомился и с Н.А. Львовым, с которым его связала тесная дружба. Их объединял интерес к поэзии — Бакунин входил в львовско-державинский поэтический кружок, — а также родственные связи — Николай Львов был женат на Марии Алексеевне Дьяковой, двоюродной сестре Бакунина по материнской линии. Другие участники кружка Гаврила Державин и Василий Капнист также были женаты на двоюродных сестрах Бакунина³ .

Несмотря на успехи в учебе и на дипломатической службе, Александр Бакунин по желанию родителей в 1790 году уходит в отставку и уезжает в Прямухино. Вероятно, причиной тому являлись расстроенные дела Бакуниных. Однако для этой эпохи в целом характерно идеалистическое представление о жизни в древне, на лоне природы. Не случайно в это же самое время в свое поместье, уволившись со службы, уезжает и Н.А. Львов. Живя и работая в поместье в 1790-1810-х, Александр Михайлович смог привести в порядок усадьбу и избежать разорения. Для этого требовалась серьезная реорганизация хозяйства. В основу концепции его переустройства легли европейские просветительские идеи, почерпнутые А.М. Бакуниным в Европе, а также его философские размышления, которые нашли отражение в письмах к Николаю Львову и имели довольно красноречивые названия: «О садах», «О климате», «О народном характере»⁴.

Александр Михайлович Бакунин планировал перестроить старый господский дом. Есть версия, что для создания проекта он обратился к Н.А. Львову⁵, однако документов, подтверждающих участие архитектора в строительстве, нет. В любом случае, владелец усадьбы мог консультироваться с другом, он конечно же видел его реализованные проекты близ Петербурга и по соседству, в Новоторжском уезде, как и вдохновившие самого Львова постройки во время его итальянской поездки.

От дома сохранился лишь один флигель, который легко не заметить в зелени заросшего сада. Мысленно реконструировать всю постройку позволяют остатки фундаментов, документы, связанные со строительством усадьбы и особенно макет, представленный в музее. Центральное ядро дома всегда оставалось деревянным, но он был расширен за счет двух отдельно стоящих кирпичных флигелей, которые впоследствии были соединены с домом переходами. Оба флигеля имели высокий цоколь-подклет. В северном, — на верхнем этаже, находились кухня, кладовая, комната прислуги. Южный флигель предназначался для домовой церкви. После постройки нового большого храма флигель стал гостевым. Именно он сохранился до наших дней.

О пристройке флигелей мы знаем из поэмы, написанной владельцем дома А.М. Бакуниным:

Об украшениях фасадов, упомянутых Бакуниным, мы можем судить по сохранившейся части дома и старым фотографиям. Церковный флигель с двух сторон был оформлен четырехколонными дорическими портиками, напоминая по своей планировке греческий амфипростиль. Хозяйственный флигель имел портик лишь со стороны сада. Колонны были сделаны из кирпича, базы и капители — из белого камня. Парадный фасад дома открывался в сад террасой с дорическим четырехколонным портиком. Колонны и фронтон террасы были выполнены из дерева и оштукатурены. Весь дом также был оштукатурен и побелен, что придавало ему более целостный вид. Таким образом, при Александре Михайловиче дом обрел более классицистический облик, соответствующий вкусам времени и взглядам просвещённого заказчика.

Перед усадебным домом находился небольшой парадный двор, однако наиболее эффектный фасад был обращен в сторону парка. На парк были ориентированы портиками и оба флигеля, что говорит об особой роли парка в планировке усадьбы — именно оттуда на дом открывались самые великолепные виды. Террасная структура парка с господским домом на центральной оси и каскадными прудами напоминает парки в усадьбах Митино и Василево, в перестройке которых Львов участвовал 1770-е гг., а также в усадьбе самого архитектора в Никольском-Черенчицах. Во владениях Бакуниных парк создается практически в то же время, что и в Никольском, в 1790-е, как раз в те годы, когда и Львов, и Бакунин оставляют службу и переселяются в усадьбы Новоторжского уезда. Оба будут активно заниматься наведением порядка в усадьбах, сельским хозяйством и литературой.

О Львове в Прямухине напоминает многое — палладианское сочетание классической осевой структуры и пейзажного парка, практическая целесообразность парковых построек, обладающих тонкой художественной выразительностью, использование дорического ордера и особой техники изготовления колонн. Однако все это можно объяснить и тесными связями Львова и Бакунина, их общими интересами и непрерывающимся общением. Вполне возможно, что строительством руководил сам хозяин дома, определенно обладавший прекрасным вкусом и незаурядными талантами⁶.

В наши дни силами создателей и хранителей музея, а также родственников Бакуниных, которые до сих пор приезжают в усадьбу и поддерживают ее, Прямухино живет и рассказывает нам историю представителей замечательного дворянского рода и их имения, а также даёт нам прекрасный образец архитектурного ансамбля конца XVIII века. Даже если он не является творением самого Львова, то демонстрирует, насколько сильно было влияние архитектора в Новоторжском уезде Тверской губернии.