Грифон

Образ чудовища, соединившего в себе природу льва и хищной птицы, существовал в искусстве сразу нескольких древних цивилизаций, и однозначно сказать, какой народ его придумал, не представляется возможным. Однако наиболее ранние известные нам изображения происходят из Элама и Египта и датируются концом IV — первой половиной III тыс. до н. э. То есть, вероятнее всего, и само слово, и иконография грифона попали на берега Эгейского моря с Востока. С первой половины II тыс. до н. э. изображения грифонов обнаруживаются на Крите, в Акротири и в Микенах. По мнению большинства учёных, эгейские мастера заимствовали именно тот тип грифона, который был представлен на печатях и тканях, привезённых с территории современных Сирии или Турции.

Египетские грифоны конца IV — начала II тыс. до н. э. имели небольшую круглую голову с коротким клювом, как у сокола, и крылья, торчащие в разные стороны из середины спины, либо сложенные вдоль тела, иногда крылья полностью отсутствовали. Шкура монстра могла быть пятнистой, обычно у таких зверей между крыльев изображалась ещё и человеческая голова. Грифонов со сложенными крыльями или вовсе без них считают воплощениями бога Гора, покровительствующего царской власти фараонов.

Месопотамские грифоны этого же времени отличались как правило более мощным клювом, как у орла, поднятыми вверх и сложенными вместе крыльями, а также зачастую гребнем и/или рогами на голове.

Переняв эти черты, эгейские мастера добавили к ним более пёстрый декор перьев из завитков и точек. Кроме того, если в Египте грифоны тесно связаны с Гором и олицетворяют силу, защищающую царскую власть и египетскую землю (или непосредственно владельца изображения), а в Месопотамии обычно выступают олицетворением враждебных сил, несущих засуху и смерть, с которыми борются божества погоды, правители и герои, то на минойских и крито-микенских памятниках они не сражаются с богами или людьми, а, наоборот, прислуживают им. На ряде печатей эти монстры изображены запряжёнными в колесницу или посаженными на поводок. Также часто встречаются единичные фигуры грифонов — мирно стоящих, лежащих или застывших в прыжке, как на перстне из Ахарнеса или росписи из Акротири с речным пейзажем.

Чудовища, украшающие стены тронного зала Кносского дворца, представлены без крыльев, как это бывало в Египте, они спокойно лежат на земле среди растений, охраняя царский трон. Сцены битвы грифона со львом или терзания грифоном копытного крайне редки, в произведениях эгейских мастеров II тыс. до н. э. эти монстры в основном выступают защитниками людей или богов и символами их высокого статуса.

После вторжения дорийских племён на Крит и Пелопоннес в XIII — XII веках до н. э. грифоны на некоторое время пропали из греческого искусства. Они вернулись только в конце VIII века до н. э. со второй волной миграции образов с Востока в ходе Великой греческой колонизации. Скорее всего, образ грифона проник в Грецию вместе с пластинками из слоновой кости и тканями.

Эти монстры с открытыми загнутыми клювами и торчащими языками выглядят более хищными, по сравнению их миролюбивыми минойскими и крито-микенскими сородичами. Такой же образ попал и в вазопись ориентализирующего стиля, возникшего уже в эпоху архаики в VII веке до н. э. На этих сосудах грифоны часто соседствуют со львами, сфинксами и пантерами, тоже преследующими копытных. И сами образы, и фризовое расположение шествующих друг за другом фигур заимствуются из восточного репертуара. Впоследствии из всех этих существ именно грифонов греческие мастера станут изображать чаще всего в самых разных видах искусства.

Кроме того, ссылаясь уже не на конкретного автора, а на некое сказание, Геродот сообщает следующее:

В текстах ряда авторов местом обитания грифонов называется Индия. Впервые эта информация появляется ещё в V веке до н. э. у Ктесия Книдского в сочинении «Индика», которое дошло до нас лишь в пересказе патриарха Фотия. Здесь и далее монстры будут неразрывно связаны с охраной золота:

Ещё более развёрнутое описание вида и образа жизни грифонов даётся у Клавдия Элиана, который, по всей видимости, просто с большими подробностями воспроизводит текст Ктесия:

Флавий Филострат добавляет деталей о том, как грифоны добывают золото и летают:

Все эти описания не находят отражения в изобразительном искусстве: цвета перьев грифонов, если памятник полихромный, не совпадают с указанными в текстах, «подлинные крылья» монстров не заменяются перепонками между пальцами, а сюжеты добычи золота «силою клюва» и битв с индами и хищными зверями в репертуаре античных мастеров просто отсутствуют. Даже в восточном и крито-микенском искусстве можно встретить сцены схватки грифона только со львом, а не с тигром, слоном или драконом.

Стоит также отметить, что в античном изобразительном искусстве возникают разные виды грифонов, не описанные в текстах. В первую очередь, это львиноголовый грифон (иногда называемый крылатым львом), от птицы у него — только крылья, а голову почти всегда украшают рога. Эта иконография явно пришла с Востока, она особенно характерна для ахеменидского искусства VI — IV веков до н. э.

Также в римском искусстве появляется морской грифон с рыбьим хвостом, вместо задних лап. Он тоже может быть как орлино-, так и львиноголовым. Вместе с другими морскими монстрами такие грифоны украшали пространства, связанные с водой, например, ритуальные бассейны храмового комплекса в Баальбеке, или же мраморные саркофаги. Морская процессия была одним из самых популярных мотивов в римской погребальной скульптуре — вероятно, подводная сфера ассоциировалась с загробной жизнью, представляя своеобразную противоположность земного мира.

Что касается сюжетных композиций с грифонами, они не слишком разнообразны, поскольку грифоны почти не фигурируют в конкретных мифах, кроме истории про войну с аримаспами.

Иногда грифоны предстают в качестве ездовых животных различных богов, в первую очередь, Аполлона. Его можно узнать по лавровому венку на голове, кифаре и ветви лавра в руке. Ряд авторов передают легенду о посещении Аполлоном страны гипербореев (Himer. Or. 48.10; Hdt. IV 35; Ap. Rhod. Argon. IV 611), но никто из них не говорит о полёте на грифоне. О том, как бог добирался до этих земель, нет почти никакой информации, кроме единственного упоминания колесницы, запряжённой лебедями (Himer. Or. 48.10). Вероятно, в сознании греков (а затем и римлян) соединились две легенды — про путешествие Аполлона в далёкие края и про обитающих там крылатых чудовищ.

Геродот и Диодор Сицилийский также сообщают о том, что в стране гипербореев побывала и его сестра Артемида (Hdt. IV 35; Diod. Sic. 51. 1–4). У Диодора этот факт упоминается в пересказе речи Медеи во дворце Пелия, по её словам, богиня летела по воздуху на драконах. Это, конечно, снова не грифоны, но всё-таки чудовища более близкие к ним, чем лебеди. Однако изображения Артемиды именно на грифоне тоже существовали, просто или совсем не дошли до наших дней, или дошли в очень ограниченном количестве. Так Страбон, перечисляя хранящиеся в святилище Артемиды Алфионии «весьма прославленные» работы коринфских мастеров Клеанфа и Арегонта, упоминает и картину «Артемида, уносящаяся на грифе» (Strab. Geo. VIII 3.12; пер. Г. А. Стратановского). Кроме того, на сосудах из Апулии можно встретить изображения женщины в восточном костюме с копьём в руке, восседающей верхом на грифоне (в одном случае фрагмент с копьём утрачен, но поднятая рука позволяет предполагать его существование). Трудно с уверенностью говорить о том, что это сама Артемида, поскольку у неё нет лука и стрел, а сочетание пёстрого варварского костюма с копьём больше характерно для амазонок. Некоторые исследователи видят в этой фигуре фракийскую богиню Артемиду Бендиду, культ которой был завезён в Аттику примерно в 429 г. до н. э., но у нас нет никаких свидетельств почитания Бендиды в Апулии. Возможно, местные мастера изредка использовали заимствованную из Аттики иконографию с двойным копьём, но в основном просто маркировали Артемиду восточным одеянием из-за её связи с амазонками. По легенде, женщины-воительницы особенно почитали эту богиню и даже посвятили ей храм в Эфесе, ставший одним из чудес Древнего мира (Callim. Hymn. III 237; Paus. IV 31. 8; VII 2.7).

Нонн Панополитанский сообщает, что грифонов в свою повозку также запрягала богиня возмездия Немезида (Non. Dion. 48.449). В греческой литературной традиции, равно как и изобразительной, между богиней и чудовищами нет никакой связи, но в римское время грифон становится одним из её атрибутов и изображается с колесом, а в Египте Немезиду даже представляют непосредственно в виде грифона.

На сосудах из Аттики, Апулии и Этрурии IV века до н. э. есть ряд композиций с грифонами, запряжёнными в колесницы Диониса или его спутников сатиров. В письменных источниках связь грифонов и этого бога не зафиксирована, однако, как и в случае с Аполлоном, можно предположить слияние двух известных легенд. Множество авторов эллинистического и римского времени передают сказание о походе Диониса в Индию (Diod. II 38–39; Strabo. XI 5.5; XV 1.7–9; Arr. Ind. 7–9). Как мы помним, по одной из версий, там обитали и грифоны. Вероятно, в сознании мастеров прочно закрепилась ассоциация грифонов с богами, которые отправляются в какие-либо дальние страны.

Обращаясь к самым многочисленным сценам с грифонами, необходимо сделать одно уточнение. Несмотря на отсутствие письменных свидетельств о противостоянии этих чудовищ и амазонок, в изобразительном искусстве можно встретить их битву как с аримаспами, так и с амазонками. Вероятно, это объясняется существованием легенды о том, что после войн с греками амазонки поселились где-то в районе Меотиды, за рекой Танаис (Hdt. IV 110–116), то есть, примерно там же, где и аримаспы. Представители обоих народов носят фригийские колпаки и пёстрые одеяния, но в некоторых случаях у воинов явно женские фигуры, а в вазописи их лица и руки могут быть выделены белой краской, что характерно только для женщин в этом виде искусства. Если прямых указаний на пол персонажей нет, их обычно считают аримаспами.

Сцены битв грифонов с этими мифическими народами получают широкое распространение в IV веке до н. э., в первую очередь в вазописи Аттики и Южной Италии. Предмет разногласий обычно остаётся «за скобками», но иногда в нижней части изобразительного поля всё же помещаются небольшие горки, состоящие, по всей видимости, из золота. Также на некоторых сосудах изображаются скорее эмблематические, нежели сюжетные композиции с профилями амазонки и грифонов без каких-либо признаков противостояния.

Особое место образ грифона занимал в произведениях, создаваемых для продажи в Северное Причерноморье. В IV веке до н. э. самым мощным государством в этом регионе стало Боспорское царство с центром в Пантикапее (современная Керчь), основанном на рубеже VII–VI веков до н. э. ионийскими греками из Милета. Между 410 и 406 годами до н. э. Афины и Пантикапей заключили союз — именно с этого времени письменные источники отражают активную торговлю боспорским хлебом (Demosth. XX 32; Strab. Geo. VII 4.6). Когда во второй четверти IV века до н. э. Пантикапей начал чеканку собственных золотых монет, на них неслучайно были изображены хлебный колос и грифон. На вазах, ввозимых в Северное Причерноморье из Аттики, грифоны в основном изображались в контексте битв с амазонками и иногда в сценах терзания копытных.

С точностью до наоборот композиции с грифонами варьировались в изделиях торевтики и ювелирного искусства, создаваемых греками для скифов. Редким примером сражения аримаспов с грифонами является золотой калаф (головной убор в виде корзины) из кургана Большая Близница. Куда чаще чудовищ можно увидеть нападающими на лошадей или оленей, как на серебряной амфоре из кургана Чертомлык или на золотой пекторали из кургана Толстая могила. Оба памятника украшают сцены двух типов: фантастическая с грифонами и условно реалистическая со скифами, которые занимаются своими обычными делами — ухаживают за лошадьми, изготавливают одежду и так далее. Очевидно, греки осознают, что народ, который действительно существует и выступает покупателем и/или заказчиком произведений, всё-таки пребывает в иной плоскости мироздания, чем чудовища, хотя литературная традиция помещает скифов в один ряд с аримаспами, исседонами и гипербореями. Однако грифоны в любом случае прочно ассоциировались у греков с северными землями, и местное население тоже в итоге приняло эллинизированный вариант этих чудовищ. У Геродота даже есть упоминание роскошного дворца скифского царя Скила, окружённого беломраморными статуями сфинксов и грифонов (Hdt. IV 79.1).

Так в лекифе Ксенофанта связь грифонов с темой загробного существования проявилась особенно ярко, однако стоит отметить, что почти все рассмотренные ранее произведения тоже были найдены в захоронениях. И если сцены битв и терзаний сами по себе ассоциируются со смертью, то для помещения в погребальный контекст изображений монстров, которые ни на кого не нападают, должна быть какая-то иная причина. В сознании греков и римлян земли, населённые грифонами, аримаспами и амазонками, находятся не просто очень далеко, а буквально на краю мира. Это прекрасно демонстрирует текст Плиния Старшего:

Именно из-за такой тесной связи грифонов с потусторонними пространствами их изображения не просто попадают в погребения, но и украшают разного рода надгробные памятники, саркофаги и гробницы.

В росписях стен пестумских гробниц появляется нехарактерный для античного искусства сюжет сражения грифонов с пантерой. Эти животные соседствуют и в этрусской гробнице Франсуа, но не противостоят друг другу, здесь грифоны традиционно терзают лань или коня, а один даже образует геральдическую композицию с рысью, стоя над головой быка.

И если во всех этих сценах акцент делается скорее на мрачной стороне смерти — прекращении существования в земном мире, то в композиции, украшающей фронтон македонской гробницы в Агиос Афанасиос читается мысль о возможности счастливого перехода в вечность. Хвосты двух грифонов, стоящих друг напротив друга, завершаются распустившимися цветами, и из уголков фронтона к ним тянутся стебли других растений. Не на всех участках краска сохранилась одинаково хорошо, но мы можем мысленно реконструировать эту тонкую сеть завитков, заполняющую поле фронтона и отсылающую нас к идее вечно цветущего Элизия, куда попадают души праведников для продолжения жизни после смерти.

Важно также сказать, что такие мотивы как битва с варварами и терзание копытных присутствуют и в декоре частных домов. Обычно мозаики с этими сценами украшают пол в пиршественном зале, как бы предлагая участникам симпосия возможные темы для разговора. Кроме того, противостояние с аримаспами в бытовом контексте может приобретать несколько иное звучание, подразумевая идею охраны имущества хозяев дома. Есть даже мозаика с грифоном, буквально сидящим на сундуке с драгоценностями, и роспись, изображающая варвара, который пробрался в некую сокровищницу, не зная, что она находится под охраной монстра.

В помпейских росписях четвёртого стиля тоже неоднократно появлялись грифоны, однако это уже не сюжетные сцены, а скорее тонкий оживший декор. Вместе с разными другими существами они поддерживают гирлянды или просто свободно бродят по карнизам, подчас нарушая симметрию живописных архитектурных элементов. Эта декорация не всегда выглядит объёмной, но всё равно создаёт иллюзию столкновения с каким-то другим, фантастическим миром. И грифоны отмечают, а может быть даже охраняют, границу между ним и пространством нашей физической реальности.

Но, возвращаясь к охранной функции грифонов важно вспомнить, что они могут не только защищать материальные ценности, но и отпугивать тёмные силы, быть апотропеями. Именно поэтому фигурами грифонов украшали даже головные уборы божеств — шлем Афины Парфенос (несохранившейся культовой статуи Парфенона), и калаф Геры на монетах.

У грифонов, изображённых на бронзовых воинских шлемах, появляется ещё одна функция. Они не только противостоят силам зла, но и приобщают владельца к сфере легендарного. Шлем помещается в погребение воина после его смерти как свидетельство того, что при жизни он совершал доблестные подвиги, не уступающие по значимости борьбе древних героев с чудовищами.

Кирас с богатым декором сохранилось гораздо меньше, чем шлемов, но мы можем видеть их мраморные версии в скульптурных портретах римских императоров. На статуе Августа грифон, везущий Аполлона с кифарой, включён в сложную сюжетную композицию с персонификациями покорённых земель и небесных светил, а также со сценой возвращения штандартов, которые римляне ранее утратили в битве с парфянами. Конечно, здесь важен не столько сам грифон, сколько восседающий на нём Аполлон. Однако впоследствии эти чудовища сами по себе стали олицетворять военную мощь Рима и на кирасах многих статуй императоров появились более или менее простые геральдические композиции с двумя грифонами и завитками растений, поверженным варваром, тимиатерием (курильницей) и прочими дополнительными элементами.

Так получилось, что за многовековую историю образа грифона, он почти никогда не украшал монументальные архитектурные сооружения. Однако при Августе фигуры этих монстров всё же оказались помещены в самый центр Алтаря мира — одной из главных построек эпохи. Здесь грифоны находятся на пересечении сразу нескольких границ: в первую очередь, между сферами земного и божественного, поскольку отделяют городское пространство от сакрального, но также между жизнью и смертью, поскольку обрамляют жертвенник, и условно между римским миром и остальными землями, поскольку алтарь был построен в честь успешных походов Августа в Испанию и Галлию.

Итак, хотя у грифонов нет имён, и они почти не связаны с конкретными мифами, из-за их дуальной пограничной природы и способности соединять разные сферы, образ грифона с течением времени распространился на далёкие расстояния и приобрёл массу различных значений. Он продолжил существовать даже в христианском мире, став одним из символов самого Спасителя — настолько универсальным оказалось это порождение фантазии древнего человека.